В среду стало известно, что руководитель и ведущий программы «Намедни» Леонид Парфенов был уволен из телекомпании НТВ. «Причиной увольнения стало закрытие программы «Намедни», связанное с нарушением трудового договора, допущенным Парфеновым, обязывающим его поддерживать политику руководства телекомпании».

Увольнение Леонида Парфенова с телеканала НТВ и закрытие программы «Намедни» — событие, выходящее за рамки внутрикорпоративного конфликта. Сам Леонид Парфенов склонен расценивать создавшуюся ситуацию как следствие не частного случая (снятие с эфира интервью с вдовой Яндарбиева), но кризиса телевизионного информационного вещания в целом. О своих взглядах на проблемы российского новостного телевидения Леонид Парфёнов рассказал в интервью обозревателю «Известий» Николаю Александрову.

В своем интервью «Известиям» за час до увольнения Леонид Парфенов прокомментировал ситуацию вокруг одной из самых рейтинговых информационных программ отечественного телевидения — и информационного вещания вообще.

— С вашей точки зрения, снятие с эфира интервью с Яндарбиевой — это случайность или нет?

— Да мне в общем-то все равно. Я все равно живу случаем. У нас очень конкретная профессия. Вот проходит судебный процесс об убийстве, очень значимый. Проходит практически в информационном вакууме. Посылается туда группа. Какими могут быть герои интервью? Либо обвиняемые в убийстве, либо вдова убитого. Обвиняемых в убийстве снять нельзя. Снимается интервью с вдовой убитого. Вдова убитого никогда не давала интервью и не дает сейчас. Ее уговаривают. Интервью снимается. Если после говорится, что это нельзя выдавать в эфир, — значит, не журналистикой мы занимаемся. Я с этим согласиться не могу. Все.

— Как вы относитесь к аргументам тех, кто согласен с решением снять интервью с эфира: идет судебный процесс, интервью может навредить обвиняемым, повлиять на решение?

— Ну, во-первых, не надо нас учить родину любить. Я 25 лет профессионально работаю журналистом, 25 лет я слышу: «Не время, брат, не время...» Во-вторых, надо наконец понять: информация самоценна. Она не бывает вредной, полезной, бесполезной. И при всем уважении к нашему труду не думаю, что в Катаре принимают решения, отслеживая выпуски «Намедни». Речь идет об информации. Какой у Яндарбиевых был статус? Ведь они были гости эмира. До этого на требования России о выдаче Катар даже не отвечал. Была информация, что эмир Катара Яндарбиеву дал 35 миллионов на «чеченское сепаратистское сопротивление», как это принято у них называть. Мне кажется, это важно знать.

— Информационное поле достаточно широко. Выбор информации уже значим. Какие здесь существуют приоритеты? Нельзя ведь транслировать всю информационную ленту.

— Это наша профессия — отбирать то, что людям важно и интересно сегодня услышать. Информация должна быть бизнесом. Вот и все. Обратите внимание: ведь в России, в отличие от Запада, в выпусках новостей нет рекламы. То есть это эфирное событие не является информационным продуктом, на котором собираются зарабатывать. Это такая доставка чистой правды населению на дом. Я этого не понимаю. Единственный способ существования новостей — рынок.

— Но ведь совсем недавно был скандал с фотографиями издевательств американских солдат над иракскими заключенными. Американская администрация запретила фотографии публиковать.

— Не запретила, а не дала. Есть разница. И это те фотографии, которые попали в руки американской администрации, но она ничего не могла запретить CBS, с программы которой «60 минут» начался этот скандал. Ладно, CBS. Но когда после скандала было закрытое расследование Пентагона, то этот закрытый доклад на своем сайте вывесила Fox-news, которая считается гораздо более патриотичной телекомпанией. Более того, Министерство обороны США додумалось издать приказ, запрещающий военнослужащим США заходить на сайт Fox-news. Но я не помню каких-то санкций в отношении Fox-news. 

— Хорошо, если не доставка правды на дом, то какая альтернатива?

Просто бизнес, вот и все. Ведь он же существует у нас в печатных СМИ. Они соревнуются друг с другом внутри ниши, в соседних нишах. Посмотрите, какое обилие тинэйджерских журналов, как они по-разному учитывают интересы этой публики. Там же никому не приходит в голову регулировать, говорить: «Позвольте, как вы пишете об эротике? Вы не те рок-группы продвигаете». Ещё двадцать лет назад нам ЦК ВЛКСМ объяснял, про какие группы надо, а про какие не надо писать. И «Автограф» считался благонадежным, «Машина времени» — так себе. А вот, например, за «Аквариум» я дважды получал очень серьезные взыскания. 

— Иными словами, существует целевая аудитория, которая потребляет определенный информационный продукт.

Вы посмотрите рейтинги 18-45, то есть аудитории от 18 лет до 45. Новая Россия новости на федеральных каналах уже перестает смотреть совсем. Новости обслуживают ту часть населения, которую можно назвать как угодно: старшим возрастом, традиционной аудиторией, и даже обидно — социальными аутсайдерами, и т.д. Дело в том, что это еще и, политически самый активный электорат. Больше всего у нас голосуют пенсионеры, и самой большой частью аудитории наших новостей является аудитория 55+. В новую Россию, — ее можно даже назвать путинской Россией, — эти новости не попадают. Более того, наши новости способны — это сегодня, когда в стране 15 миллионов пользователей интернета — наши теленовости способны на часы задерживать информацию о пожаре Манежа или об убийстве Кадырова! На часы! И можно, видимо, не думать при этом, как выглядеть в глазах аудитории, как дальше с ней вести диалог. Молодёжь не смотрит новостей — либо смотрит СТС, либо интернет. Бизнес узнает новости из РБК и Блумберга и ничего больше не смотрит. Но жизнь не заканчивается 2003 и 2004 годом. Будет 2006, 2007. Более того, жизнь продолжится даже после 2008 года… Я, когда был ответственным работником областного телевидения, на подобные свои речи однажды получил ответ. И вот тогда, — я это очень хорошо помню, — в 1984 году окончательно понял, что советской власти каюк. Мне сказали: «Скучно или нескучно для пропаганды не критерий».

— С вашей точки зрения, как и куда может развиваться информационное телевидение? И развивается ли сейчас оно вообще?

Понимаете, какая штука. Вот было НТВ, которое в 90-е годы сформировало новый тип телеинформации в России. Сейчас у нас такой пост-энтэвэшный период. Какие-то энтэвэшники работают на РТР, какие-то на НТВ. Ничего нового так и не наступило, никакого прорыва не произошло. А жизнь-то уже другая, новая. И если посмотреть на смежные сегменты рынка — на печатный рынок, на рынок иллюстрированных изданий — можно увидеть, как он усложняется и утончается. А телеинформация осталась прежней. Притом, что за это время на ТВ развивалось все то, что тезисом «скучно или нескучно для пропаганды не критерий» — не регулируется. Сформировалась отечественная школа телесериалов. В развлекательных программах нам уже нет преград ни в море, ни на суше, мы снимаем шоу в Аргентине или на необитаемом острове. А в информации… Репортаж — качественный, большой — мы уже выносим в отдельную рубрику. Мы уже не можем рассказать историю. Если посмотреть наши выпуски новостей профессиональным взглядом, то протокол плюс новости, про которые нельзя не сказать плюс чья-то раскрутка, политическая или коммерческая или, наоборот, чье-то «гасилово, душилово» (как сейчас происходит с Абрамовичем, а совсем недавно было с Аяцковым) — всё это составляет, ну, я думаю, процентов 80. А огромные куски жизни просто проходят мимо. Или появляются лишь из-за информационного повода: у нас рассказывают, что Грозный в руинах, потому что в Грозный поехал Греф.

— А есть ли отдельная судьба у НТВ в общем информационном поле телевидения?

Когда заканчивался период того старого НТВ, бодро очень говорилось, что государственное присутствие на общенациональном телевидении избыточно. Назывались разные сроки — они все давно уже миновали — когда НТВ будет продано, будет даже иностранный инвестор, скажем, 25 процентов плюс одна акция. Но этого так и не произошло. Один видный государственный деятель совсем недавно мне сказал: «Но мы-то считаем, что НТВ как бы частный канал». Я просто вскричал: «Ой, покажите мне этого частника! Я хочу посмотреть в глаза хозяину и спросить: какой мы канал собираемся делать? Просто ещё один Первый? По принципу: если у нас получше сериалы, то у нас получше дела, если у нас похуже сериалы, то у нас похуже дела? Или будет третий путь?

— А почему, с вашей точки зрения, государство — хотя ваш начальник отрицает, что он отдал распоряжение о снятии с эфира интервью Яндарбиевой по требованию властей — почему государство боится упустить «приводные ремни» информационного поля?

Традиция, конечно, была положена в 1996 году. И стало ясно, что в политике в России нужно все делать через телевидение. Мне, в конце концов, неважно, почему так происходит. Я просто понимаю, что это изжило себя. Вся та вакханалия по надуванию «Родины», которая была осенью 2003 года — за нее цивилизованной стране должно быть всей стыдно. За то, что а) — такое возможно; б) — что за «такое» держат аудиторию, в) — что все делают вид, будто это всерьез и что «это» является политикой. Но и это не все. Потому что прошло буквально несколько месяцев и когда замаячил грозный признак того, что Глазьев может оказаться вторым на президентских выборах, а, значит, в 2008 году стать проблемой и предъявлять какие-то особые претензии — началось дикое «сдувание» Глазьева. Чрезмерно «надули» — теперь надо «сдуть». И это делалось ровно с тем же бесстыдством.

— Как вы относитесь к высказыванию обозревателя первого канала Михаила Леонтьева, что Парфенов сделал резкий жест в отношении властей, и власти вполне могли снять интервью с эфира?

Никак. Мнения могут быть любые. Лишь бы они не превращались в указы. А то приходит начальник, говорит перед всей командой «Намедни», что по-журналистски мы полностью правы. Но так же нельзя. Понимаете, я по-журналистски прав, но есть еще какая-то другая правота, которую я должен соблюдать. А как я после этого могу потом посылать людей в командировку и говорить: «Знаешь, ты сделай эксклюзив, но не настолько, чтобы мы потом отказались. Старайся. Но старайся все-таки на «четыре», потому что если постараешься на «пять», придется выкинуть». Это абсолютная чушь. Давайте заниматься профессией. У нас опять огромное количество людей, которые гордятся общественным строем. Самая простая профессия — говорить, что ты за Россию в ответе. Любимое выражение старшины в армии: «Я тебя научу Родину любить». 

— С другой стороны журналистика всегда держалась скандалом и скандальностью…

Терминологически не согласен. Новость — когда это абсолютная новизна — обычно поражает. Новость для людей часто состоит в том, что они не знают, что такое в жизни есть. Вот Андрей Лошак как репортёр: то с лимоновцами, или с забастовочным комитетом, или с умственно отсталыми в деревне, которую норвежцы содержат, или с антиглобалистами. Он с ними пробудет неделю, а ему нужно вместить в восемь-десять минут, чтобы и мы там как бы побывали. Но люди такого, может, сроду не видали, а им это ещё и в виде экстракта приходит. Я ничего плохого в понятии скандал не вижу. Потому что мир живет все ярче и ярче год от года. Градус жизни все время подкручивается. И телевидение с гораздо большей энергетикой сегодня берёт зрителя за лацканы и говорит: «Сиди, слушай». К счастью или к несчастью, все чаще новизна сегодняшней жизни описывается тем, что в старом словаре называлось «скандальностью».

— С вашей точки зрения, новость должна быть обязательно экспрессивна — визуально, содержательно?

Упомянутый Лошак или Пивоваров, Лобков, Такменев — наши ведущие репортёры — не могу сказать, что большинство их репортажей — заведомо экспрессивные по теме. Но они умеют рассказать историю. Ведь это же самое главное для репортера. И, кстати, то, что исповедуют те американские «60 минут». Вот в городе Парма обанкротился концерн «Пармалат» — оказалось, афера на миллиарды. Один бухгалтер, не выдержав позора, бросился с моста. Церковная община собралась — как верить после краха градообразующего предприятия? Или: люди убеждены, что только их любовь может вытащить близкого человека из комы. И даже бывает — спасают больного. Это наши репортажи из третьего блока — у нас ведь две рекламы внутри выпуска и одна — снаружи. И важно, чтобы на третий блок зритель вернулся. Бывают, конечно, темы изначально заманчивые. Но чаще всего — про то, что в XXI веке живы вера, надежда, любовь. А как делать — это вопрос профессии: понимать — нужно или нет, «держит» или нет, будут или не будут смотреть. 

— Новостник, который делает новости, думает не только об обывателе, но волей-неволей принимает во внимание «профессиональных» потребителей новостей. Потому что отсутствие, скажем, на первом плане какой-то новости, или присутствие ее — тоже знак. Это политтехнология.

Да, существует традиция: все смотрят, где стоит новость, как она стоит и значит — как будет истолкована. Ведь по новостному канону, если в этот день глава государства что-то делал, то выпуск новостей должен начаться с него. Даже, если весь остальной мир провалился в тартарары, то сначала — как Путин принял Зурабова. Русская журналистика этот цивилизационный виток прошла 5 января 1844 года. Тогда «Санкт-Петербургские ведомости» — а это был главный официоз — это «Российская газета» и все наши новости вместе взятые — поместили манифест Николая I ниже, чем сообщение об изобретении Самюэлем Морзе телеграфа. Этот — первый случай — произошёл при Николае Палкине, при котором все ходили в мундирах! Одним бы глазком увидеть ту их редакционную «летучку», которая на это решилась.

— Как вы чувствуете себя в создавшейся ситуации?

Да никак. Как говорится, давно живу,успел присмотреться. Ровно в этом здании сидел на шестом этаже мой учитель Александр Евгеньевич Бовин, который всегда говорил: «Лучшая позиция — в какую сам веришь. Потому что иначе забудешь, кому чего наврал».